Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

смерть василевса Феофила и отмена иконоборчества, так как нападение росов на Амастриду произошло якобы в правление этого императора и при этом не упоминаются надругательства над иконами или уничтожение их. Впрочем, эти два «факта» практически сводятся к одному — к возврату к иконопочитанию самим Феофилом перед своей смертью (20 января 842 г.) (Дашков, 1996. С. 155), так как в описании нападения росов на Амастриду напрямую не говорится, что оно произошло именно при Феофиле; отсюда и упомянутые выше мнения нескольких авторов, что описание этого набега росов является поздней реминисценцией реальных походов росов на Византию 860 г., а то и в 941 г. Однако последние даты в любом случае не могут быть абсолютными в связи с установленным В.Г. Васильевским и позднее подтвержденным авторством диакона Игнатия, умершего вскоре после 845 г. (Древняя Русь, 1999. С. 91).

Тем не менее и дата январь 842 г. как terminus ante quem не является абсолютной, и что касается отсутствия упоминаний в «Житии» о надругательстве над иконами, то они могут скрываться под фразой Игнатия «святыни оскверняются» (Древняя Русь, 2010. С. 130). В то же время и само возвращение иконопочитания в Византии в любом случае связано не с личным (тем более — только предполагаемым) решением Феофила в январе 842 г., а с произошедшим уже после его смерти постановлением церковного собора в Константинополе от 11 марта 843 г. Таким образом, если даже принять отсутствие упоминаний икон в разоряемых росами храмах за истину, то их нападение на Амастриду могло быть и осенью 842 г., и даже ранней весной 843 г.

Но вот дата post quem не может быть понята без контекста сообщения диакона Игнатия и взаимосвязи с событиями 838–839 гг. Сообщение звучит так: «Было нашествие варваров, росов — народа, как все знают, в высшей степени дикого и грубого, не носящего в себе никаких следов человеколюбия. Зверские нравами, бесчеловечные делами, обнаруживая свою кровожадность уже одним своим видом, ни в чем другом, что свойственно людям, не находя такого удовольствия, как в смертоубийстве, они — этот губительный и на деле, и по имени[122] народ, — начав разорение от Пропонтиды и посетив прочее побережье, достигнул наконец и до отечества святого, посекая нещадно всякий пол и всякий возраст, не жалея старцев, не оставляя без внимания младенцев, но противу всех одинаково вооружая смертоубийственную руку и спеша везде пронести гибель, сколько на это у них было силы. Храмы ниспровергаются, святыни оскверняются: на месте их [нечестивые] алтари, беззаконные возлияния и жертвы, то древнее таврическое избиение иностранцев, у них сохраняющее силу. Убийство девиц, мужей и жен; и не было никого помогающего, никого, готового противостоять. Лугам, источникам и деревьям воздается поклонение. Верховный Промысел допускает это, может быть, для того, чтобы умножилось беззаконие, что, как мы знаем из Писания, много раз испытал Израиль» (Древняя Русь, 2010. С. 129–130).

Здесь необходимо обратить внимание на два момента. Первое — описание «ниспровержения святынь» дается слишком патетически обобщающе, чтобы утверждать, что под этими «святынями» не могли подразумеваться в том числе и иконы. Впрочем, это не так важно в связи с тем, что их почитание было официально восстановлено лишь в марте 843 г. Важнее общая тональность описания данного эпизода. Невозможно предположить, что Феофил очень доброжелательно принял «росов» и поверил на слово их утверждениям о мирном и дружественном характере их миссии после тех зверств, которые они совершили в Амастриде. Здесь мы вполне согласны с В. Дучко, предположившим, что посольство 838 г. было связано не столько с торговыми, сколько с пиратско-грабительскими целями русов (Duczko, 2007. S. 43), и состоявшийся не позднее 842–843 гг. поход лишь подтверждает это предположение. Дата эта тем более привлекательна, что падает на период сразу после смерти василевса Феофана, когда империей при малолетнем Михаиле III правила его мать-регентша Феодора, а практически — логофет дрома, бездарный военачальник Феоктист (Дашков, 1996. С. 156–157). Момент был очень удачный для первого набега русов на Византию, хотя еще не на ее столицу (своеобразная «разведка боем»). Выбор указанного времени, кроме смены правителя, мог быть продиктован также тем обстоятельством, что в ходе развязанных Феофилом в 837 г. войн с мусульманами византийский флот был сосредоточен в Эгейском море и у южного побережья Италии (где в 840 г. арабами из Африки был захвачен Тарент и осажден Бари), а в Черном море, на побережье которого и находилась Амастрида, военные суда отсутствовали. В свою очередь, византийцы, потерпев в 837–840 гг. ряд сокрушительных поражений от халифата Аббасидов (среди которых наиболее позорным было взятие арабами 13 августа 838 г. города Аморий — родины предков Феофила из Аморийской династии), искали союзников по всей Европе.

Кроме гипотетического Каганата росов и Дании, это были вполне реальные Франкская империя, посольство в которую и описывают «Вертинские анналы», Венецианская республика и даже далекий Кордовский халифат Омейядов в Испании (хоть и мусульманский, но исконных врагов Аббасидов). Посольство в Венецию, которое возглавлял тот же патрикий Феодор, что и миссию в Ингельгейм 839 г., принесло свои результаты. Венецианский и византийский флоты совместно пытались освободить захваченный в 840 г. эмиратом Аглабидов — североафриканским союзником и вассалом Аббасидов — город Тарент в Калабрии, но потерпели там поражение (Treadgold, 1988. Р. 320). Положительный эффект дала и поездка в Кордову, судя по ответному посольству Омейядов в Константинополь. Но и русы, о чем косвенно свидетельствует третье по времени их упоминание в 844 г. (набег на Севилью в Кордовском халифате), не стояли в стороне от этих геополитических «движений». Однако выступили они не на той стороне, какой ожидал от них Феофил. И дело не только в нападении на Амастриду (по сути, в помощь Абба-сидам и Аглабидам), но в набеге на земли византийских союзников — испанских Омейядов (Shmakov, Fedosov, 2022а).

Нельзя исключать даже согласованность действий русов с Аббасидами, так как визиты русских купцов в их земли (включая столицу — Багдад) начались, по крайней мере, с начала IX в. (до 840 г.) (Коновалова, 2009. С. 88–99).

В данном контексте и следует рассматривать третье раннее упоминание русов у ал-Йа’куби под 844 г. Текст его короток: «Западнее города, который называют Джазира [Альхесирас], (есть) город, называемый Севилья, на берегу большой реки. И в эту реку Кордовы [Гвадалквивир] вошли маджусы [язычники, огнепоклонники], которых называют русами, в 229 г. (год Хиджры, или 843–844 гг. от Рождества Христова), и грабили, и жгли, и убивали…» (Ал-Йа’куби. С. 38). Ал-Йа’куби — самый ранний из всех мусульманских авторов, писавших о набегах «маджусов» на Севилью и в целом на арабскую Испанию, и единственный, уточнивший, что эти «маджусы» назывались «русами». Однако он не единственный, писавший об указанном нападении. Позднее, начиная с Ибн ал-Кутиййа (ум.